Грубая реальность

«Я знаю два четверостишия, неведомо кому принадлежащих – но я бы сам хотел и мог их написать! – поделился завистью Игорь Губерман. – Одно такое:
      
Слесарь дядя Вася
меж берёз и сосен,
как жену чужую,
засосал ноль восемь.

Даже воспроизводя его сейчас, я ощущаю горечь от потери. Так, вероятно, грибники и рыбаки завидуют друг другу, поскольку этот молчаливый вскрик – «и я бы мог!» – созвучен чередующимся всплескам их удач».

Оставим вне зоны нашего интереса метания губермановских страстей и сосредоточимся на непривычном объеме тары.
Да-да. Не 0,7, не 0,75, а именно 0,8. И это вовсе не гипербола, призванная подчеркнуть особые способности оного дяди Васи, а самая, что ни на есть, грубая реальность.



Скорее всего, прославленный слесарь пил яблочное крепкое. Вполне экстремальный, на нынешний вкус, напиток, обычно разлитый в высокие бутылки вроде шампанок и продававшийся в розницу по 1 р. 87 коп.
Выжрать такой «огнетушитель» означало отправиться прямиком в аут. Чуть ли не сразу после заключительного глотка разумная жизнь для вас заканчивалась. Пусть не на совсем, но надолго. Срабатывал этакий выключатель. Хлоп! – и вы уже в вытрезвителе. Мерзнете под влажной простынёй.



В конце 70-х – начале 80-х по Рязани рыскали автомобили милицейской «спецмедслужбы». Подбирали валявшихся на улицах пьяных и везли в единственный  рязанский «трезвяк» на ул. МОГЭС. Но койкоемкость этого учреждения, бывало, подходила к концу. Тогда бедолаг развозили по домам [если, конечно, они были в силах назвать адрес], доставляли в райотделы милиции или, когда позволяла погода, оттаскивали полубезжизненные тела в кусты. Как говорится, с глаз долой – из сердца вон.
Пьяные не обижались. Проснувшись от утренней свежести, они трепетно дожидались 11:00 и шли похмеляться такой же отравой.



Это пойло сбраживали всюду. В том числе – на мелких винзаводиках и чуть ли не в колхозах. Сырьем для него служили полусгнившие остатки плодовоягодного урожая. Яблоки, груши, сливы, которые было уже нельзя консервировать, но можно пустить на вино.
Вернее, конечно, это только считалось, что можно. На самом же деле по содержанию метанола и других ядов «плодово-выгодное» вряд ли уступало средствам для уничтожения насекомых. Во всяком случае, клопы от него дохли. Так мне рассказывали матерые алкоголики. Вполне допускаю, что они не очень-то и врали.



Пили эту вонючую бурду, как правило, в обеденный перерыв. Закусывали тем, что взяли из дома или купили в довесок к «пузырю» – хлебом, плавленым сырком, салом, селедкой.
Будучи на каникулах у деда в деревне, я любил шататься по окрестностям и как-то обнаружил своего родного дядьку, прилегшего с друзьями в кустиках за бутылкой «Солнцедара». Редкостное было говно. Продавалось в пол-литровых бутылках по 1 руб. 05 коп. Повзрослев, я так и не заставил себя его выпить.



А мужики трескали эту жидкость, даже не кривясь от омерзения – достоверно помню.
И, что самое любопытное, употребили ее как некое подобие аперитива. «Съели» всего одну бутылку – предобеденного аппетита ради.

От «Солнцедара» мне как-то удалось спастись, но от «Аромата степи» – увы, нет.
Учась на I курсе института, собрались мы на Ореховое озеро. Покупку вина [не водки! ни-ни-ни!] поручили самым опытным товарищам. Они потратили общие деньги максимально эффективно: купили ящик этого самого «аромата».



Я знаю, чем пахнет украинская степь, но вино источало совершенно иной запах. От него несло перегнившим силосом и аммиаком.
Чтобы свести к минимуму обонятельно-вкусовые ощущения, «напиток» вылили в котелок, накидали в него листьев полыни и дикой мяты. Пили получившийся «мохито» строго спиной к ветру: так вонь меньше лезла в нос.



Эта вакханалия [стоило бы назвать ее геноцидом] продолжалась аж до горбачевской антиалкогольной кампании. Плодовоягодное пострадало в ней наиболее серьезно. Ущерб оказался смертельным.



По стране были закрыты тысячи мелких заводиков, которые так и не восстановили свою деятельность после отмены «полусухого закона». Но я об этой утрате ничуточки не жалею.