Underгород

Мы договорились встретиться с Джамбаром на Ленина около девяти. Джамбар — мой фотограф, причём не из тех чуваков, которых можно пачками нарыть на Почтовой. А всё потому, что иностранец. Как он всем говорит, араб, но на самом деле, по-моему, просто цыган. Суббота — классный день для того, чтобы отрываться. Когда я говорю «отрываться», то имею в виду отрываться. Это когда тусую до утра и швыряюсь сторублёвыми купюрами так, как будто они вышли из моды. В последнюю субботу мы навострили свои шины в «Old Fashion Bar», где давали вечерину «Бродвей моей юности», которая обещала быть ненавязчивой. Тут я ещё не успела подраться с охраной и разругаться с арт-директором, поэтому долго не думала.

Не успела кончиться бутылка вермута, как мы оказались в Пьяном парке. В тот вечер он был непривычно пуст — при минус пятнадцати особо не рассидишься. Впрочем, с десяток алкарей на местной лестнице всё-таки околачивали своих бабин.
— Алкозомби! — не удержалась я, причём сделала это так громко, что Джамбар от неожиданности подпрыгнул (на самом деле, мне часто ставят на вид то, что я в подпитии неправильно коммуницирую с социумом, при этом страдают, как правило, мои спутники). Вот и сейчас я оказалась услышана: в ответ алкаши зарычали и медленно пошли на нас. Пока я представляла, как у меня, словно Милы Йовович, в каждой руке появляются нехилые стволы, из которых я колбашу этих упырей, Джамбар кинул в них полупустую (какое там полупустую — полуполную!) бутылку вермута, схватил меня за шкирку и потащил к воротам. Мы выскочили на Садовую и, предательски оглядываясь, потрусили туда, куда и собирались.

Для тех, кто не в теме. Old Fashion Bar располагается на месте известного в прошлом клуба «Мандарин» — логова неприкрытого разврата и разнузданного алкоголизма (ещё ранее, по преданиям, тут располагалась какая-то «Паутина»). Залетев внутрь, я стукнулась в грудь охранника, отлетев от которой неприлично въехала во что-то мягкое, принадлежащее Джамбару. Оказалось, позади моего препятствия маячило ещё трое таких же громил.
— Столиков нет, — пробубнил самый крупный. — Можете купить входной билет в бар.
— …, — выразился в мой адрес Джамбар.

Пока нам клеили на руки контрамарки, охрана втолковывала зомбям, что им лучше вернуться к себе в парк. Нам везло. …Между прочим, со времён «Мандарина» тут мало что изменилось — тот же самый подвал, спускаясь в который вспоминаются «Байки из склепа» из детства. Разрисованные («FMC» постарались) стены склепа намекнули, что здесь нас ждёт веселье, сравнимое с концом света. Впрочем, спустившись в него, мы испытали шок: перед нами открылся подземный город, с живыми людьми, которые сновали среди весёлого, хотя и табачного дыма. Пространство бурлило разгорячёнными, алчущими спиртного, танцев и секса (ну по крайней мере, мне так показалось) телами. Почудилось, будто в воздухе запахло морем (не Чёрным!), пальмами и пляжем. Улица подземного города ожила, на гитаре забренчали местные бомжи. В дверях показался молодой парень в рубашке с зелёными рукавами и красной спиной, а таких широченных штанов горохового цвета я не видела даже в бреду. Чувак опёрся о косяк (дверной) и развязно закинул правую ногу на левую. Обнаружились яркие носки, которые меня ослепили и загипнотизировали одновременно — никогда не думала, что смогу когда-нибудь так долго пялиться на носки. Парень достал из кармана портсигар, выудил оттуда сигарету без фильтра, картинно её прикурил и наполнил предбанник пахучим дымом.

Из зала неслась музыка, которая удивила меньше. Элвис Пресли, Чак Берри, Литтл Ричард, Бадди Холли и другие короли и князья рок-н-ролла. Мы с Джамбаром отворили двери в этот салун и ввалились внутрь, держа в карманах курки револьверов (как будто) и дерзко поглядывая по сторонам. Бар доставлял. Бар стоил больших денег.
— Никогда не бухал в музее, — промычал Джамбар, валясь на стоку бара с деньгами в руке. — Два мохито, любезный, — обратился он к бармену.

Но мне было уже не до мохиты: я рассматривала старые фотки на стенах, советские противогазы, книги, грампластинки, часы, бигуди, пылесос «Чайка», советский настенный ковёр, мухобойку и пылевыбиваку, сифон для газировки, переводные картинки, Ленина, нагрудные значки и пионерский галстук. Как обычно, оказалось, что всё новое — это хорошо отмытое и протёртое тряпкой старое. Стоит ли ожидать, что нынешняя мода на рок-н-ролл 50-х смениться хиппи? Мои дети (не дай бог меня угораздиться так рано, конечно) будут тащиться от The Mamas & The Papas, курить дрянь и рисовать пацифик? Или нет… Интересно, а что последует за постмодернизмом, если само слово уже переводится как «пост новое искусство»? Ничего! В общем, как нетрудно догадаться, к этим размышлениям до мохиты я уже добралась и не раз.

Нетрезвое состояние набирало обороты, и я поймала себя на мысли, что никогда не видела в одном ночном клубе столько девушек без парней (Джамбар не считается, он фотограф). Хотя едва я об этом подумала, этого непризнанного художника куда-то утащили непонятные девицы, наверное, в табор. Бабин тут было как в бабушкиной песне, где по статистике девять ребят, только на этот раз статистика выдавала ребят меньше раза в три. Поэтому мне оставалось собирать ненавистные взгляды — все девки смотрели друг на друга, как на известный продукт жизнедеятельности. От нечего делать пошла на танцпол, где вовсю отжигалось буги-вуги. От платьев в горошек меня бросало то в тошноту, то в экстаз. Я превращалась в животное. Я в него с удовольствием превратилась.

Через пять треков нарисовался мой фотоэстет, и я вернулась в себя. Оказалось, тут можно передохнуть, раскинув партейку в шахматы/шашки — интеллектуального (в моём понимании) добра было навалом. Хотя как можно играть в шахматы, когда в уши долбит московский бит, я представляю смутно. …Время в подземном городе остановилось в шесть утра по Москве. Мы выползли из катакомб слишком мёртвыми, чтобы жить в воскресенье. Ну и в понедельник тоже.