Скульптор без маски

Самое время «забронзоветь»…
Мы знакомы давно. Правда, в силу различных обстоятельств встречаемся нечасто. Но вот ведь в чем парадокс – можно не видеться месяцами, но так или иначе ощущать присутствие этого человека в собственной жизни. Это трудно объяснить, но дело тут, скорее всего, в особой загадке, которая всегда присутствует в работах Лысениной, да и в самой ее личности. И это притом, что она совершенно лишена этакой «самости», загадочной многозначительности, присущей многим «творцам». Помню наш разговор после престижнейшей выставки в известном на весь мир Бахрушинском музее, знаменитой Театральной галерее на Малой Ордынке в Москве. Там на стенах Бенуа, Бакст, Лентулов. И тут – Лысенина из Рязани. Искушенная московская публика валом валит, выставка продолжается месяц – случай для провинциального скульптора редчайший. Самое время «забронзоветь», почувствовать себя мэтром. Но… Напустить на себя какую-нибудь солидную муть – это точно не про Лысенину. Она патологически не умеет притворяться. Даже когда очень хочется почувствовать себя этаким «большим художником».

«Наверное, я очень смешливая, – говорит о себе Раиса Лысенина. – Как представлю эту картину со стороны – расступись, народ, Лысенина идет! – не могу, смех разбирает. Я вообще-то не мастер прикидываться. Это еще с детства. В школе все мечтали стать кем-то выдающимся – космонавтом, актрисой или на худой конец милиционером. И мне иногда до слез хотелось придумать себе какую-нибудь возвышенную мечту, но получалось, честно говоря, как-то недостоверно». Кстати, это неумение и нежелание примерять на себя различные маски порой доставляет Раисе Лысениной массу неудобств. Ну, надо иногда «прогнуться» перед начальством, произвести на нужного человека приятное впечатление, стать в компании «своей». И она честно пытается, но получается не слишком достоверно. Если ей что-то не по душе, это сразу же отражается на лице. Вот и ходят разговоры о Раином неуживчивом характере. «Думаешь, мне самой не обидно? Еще как… Бывает, в компании все радуются, веселятся, а я сижу как бука. Прихожу домой и думаю – что ж такое? Опять не получилось… Ребята, я ведь хорошая, только вот притворяться не умею!» – грустно сообщает она.

Неуловимая точка надлома
Наверное, к работам Раисы Лысениной можно было бы приклеить какой-нибудь яркий искусствоведческий ярлык. Обозвать солидно звучащим «измом» и поставить на полочку, чтобы покрывался архивной пылью где-нибудь в разделе: «Скульптура современной России». Только вряд ли получится. Автор и ее работы выбиваются из общего ряда. Если бы попросили назвать ее произведения одним словом, сказал бы – «хрупкость»… Казалось бы, скульптура, особенно монументальная, – это застывшая форма, рассчитанная на века. Какая уж тут хрупкость. Но даже в монументальных работах Раисы Лысениной всегда присутствует неуловимая точка надлома, как в очень высокой и чисто взятой певческой ноте, когда становится до слез страшно: еще мгновение – и сорвется, собьется на фальшь. А звук все длится, заставляя замирать в отчаянной радости того единственного мгновения, которое невозможно ни повторить, ни зафиксировать. Часто пытался определить, в чем истоки ее творчества. Кто учителя? Кому, пусть подсознательно, подражает?

«Нет у меня образцов для подражания, – сообщает Лысенина. – Конечно, мне нравятся работы многих художников. Но чтобы сказать – вот это тот, на кого я хотела бы быть похожей, – такого нет. Истоки… Наверное, это русская деревянная скульптура, русская икона. Но опять-таки, копировать что-то – занятие изначально бессмысленное. Скорее это своеобразная творческая подпитка, духовный фундамент, на который опираюсь в своих замыслах».

Оживающие во Христе
Многие работы Раисы Лысениной последних лет посвящены религиозной теме. Это и надвратная икона Благовещенского храма на улице Затинной, и памятник одному из самых почитаемых и любимых православных святых – Святителю и Чудотворцу Николаю, и Преподобный Серафим Саровский, и поклонный крест у Казанского монастыря на той же Затинке. «Я родилась на улице Затинной, – рассказывает она, – рядом с Казанским монастырем. Район этот, надо сказать, был в то время жутковатый – настоящие городские трущобы. Местные “низовские”, или “монастырские”, хулиганы славились на весь город. На месте, где сейчас стоит крест, до революции был престижный Казанский некрополь. Здесь покоились, кроме настоятельниц и монахинь, останки почетных граждан города: Протасьевы, Бухвостовы, Живаго, Гагины, Бутурлин и другие известные рязанские фамилии. А потом был концлагерь, где в 1919 году расстреливали и в братских могилах закапывали десятки людей. Страшно представить, сколько же страданий видели эти стены.

Потом наступило запустение – роскошнейшие надгробья валялись бесхозными грудами. Постепенно исчезли и они, и это место начало зарастать всяким мусором, превращаться в городскую помойку. К тому времени в монастыре был уже государственный архив. Когда храм передали епархии и начались службы, в четверике (основная архитектурная форма русского храма, четырехугольная) даже не было пола! Мы спускались на полтора метра вниз и осторожно ступали по доскам. Отопления не было, и зимой я подходила поближе к теплушке и слушала божественный хор. Как пели девушки… Порой даже молиться забывала... Наверное, мои детские воспоминания, переживания по поводу судьбы храма, вся история его возрождения – все это постепенно накапливалось где-то в глубине души… Видимо, помимо моей воли мозг уже начал работать. Ведь на самом деле все идеи приходят свыше. А дальше они либо проскакивают мимо, либо оседают и воплощаются в наших замыслах.

Сначала я подала проект по созданию некрополя. Вычистила найденные надгробия, позолотила надписи. Конечно, некрополь получился в большей степени мемориальным, но, по крайней мере, обозначено место бывшего захоронения. И уже дальше я предложила матушке идею Поклонного креста. Это была трудная, но одновременно радостная работа. Необходимо было соблюсти все православные каноны и в то же время хотелось передать свои чувства. Все время вспоминались слова апостола Павла: «Как смерть через человека, так через человека и воскресение мертвых. Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут». Для меня главное в этой работе – эмоциональное состояние фигуры Спасителя, движение его рук. Мягко склоненная голова Христа выражает не смерть, а всепрощение и любовь. А руки… Как сказал однажды батюшка: “Христос обнимает нас и прощает”».

«Живу и работаю сердцем»
Еще у Раисы Лысениной есть энергия и желание помогать. Согласитесь, в наше прагматическое время не столь часто встречающееся качество. Причем она приходит на помощь даже тогда, когда ее не просят. Часто обжигается на этом и все равно по-другому не может. Очевидно, это нужно в первую очередь для нее самой, для сохранения собственной цельности. Она приходит на помощь даже тогда, когда человека уже нет в живых. Собрала по кусочкам и восстановила варварски разрушенную скульптуру талантливейшего рязанского скульптора с трагической судьбой Антонины Усаченко. Вместе с известным фотохудожником Евгением Кашириным создала фонд «Творческое наследие». Основная цель – сохранение работ умерших рязанских художников. Честно говоря, изначально мало кто верил в успех этой лысенинской затеи. Искали какие-то меркантильные мотивы – ведь не может быть, чтобы человек просто так взвалил на себя этот груз? Тратил время, ходил по инстанциям, выбивал помещение, ремонтировал его, организовывал выставки, искал средства и чаще всего вкладывал свои собственные деньги. Потом привыкли и даже сплетничать перестали. Можно сказать, махнули рукой – Лысенина, одним словом…

А она часто приходит домой, проклинает свой неуемный характер, говорит, что завтра плюнет на все, запрется в мастерской и будет работать. Но наступает новый день, на лице снова появляется улыбка-открытие, и все начинается сначала… И вновь Раиса Лысенина ходит по инстанциям, убеждает, просит, доказывает. И в Музее молодежного движения открывается удивительная выставка, посвященная 105-летию со дня рождения Андрея Дмитриевича Мелешкова, который, по сути, был одним из первых скульпторов Рязани.
«Я живу сердцем и работаю сердцем, – говорит Раиса Лысенина. – Не умею просчитывать, видимо, уже никогда не научусь. Наверное, Бог не вложил в меня способность к анализу. Зато щедро одарил способностью любить».