Я, Лесник и сука

Из готовящегося цикла «Мифы и легенды Черненького озера»

Жила у Лесника одна сука…
– Жила, и не одна – скажет, продолжив мою мысль, любой из Роминых приятелей. Но та, о которой пойдет речь, была особенной.
Звали ее Офелией. Или Афелией, потому что по-домашнему Лесник называл ее Афей.

Эта не слишком крупная и слегка диваноподобная мастино наполетано принесла целую стаю роскошных четверолапых красавцев и красавиц, оставаясь в ней самой незаметной. Временами она выглядела этакой скромной старушкой, выносившей и воспитавшей нескольких чемпионов мира по боксу, но если эти чемпионы вдруг переступали границы дозволенного, приводила их в состояние овечьей покорности одним взглядом или двумя ударами мокрого полотенца.

У нее был глубоко скрытый темперамент. Меня Афя терпела где-то полгода: давала себя гладить и чесать за ухом. Но однажды я тоже перешел какую-то невидимую черту, и, если б не поводок и Лесник, Афины челюсти сомкнулись бы не в двух сантиметрах от моего правого запястья, а прямо на нем.

С тех самых пор она посматривала на меня без прежнего смирения – как на кусок мяса, который почему-то еще жив. Мы оба знали: стоит Леснику отвлечься хотя бы на минуту, из нас двоих останется только один, и это буду не я. Поэтому, когда уже пьяненький Ромка поздним, но еще прозрачным вечером явился на «Станцию «Мир» с Афей на поводке, в воздухе ощутимо повеяло убийством.

Лесник взял топор, вырубил полутораметровый дрын, вбил его острым концом в землю, привязал к нему суку, кинул ей свою куртку, сказал «Охранять!» и куда-то исчез. Собаке отнеслась к этому распоряжению с гипертрофированной ответственностью солдата первого периода службы: за всю ночь она не издала ни звука, хотя могла бы – стоял июль, народ еще не устал отдыхать и орать во все горло. Дважды на Афю едва не наступили, и только тогда та молча обозначала свое присутствие, проводя пару не очень острых, но решительных атак. Как выдержал кол, к которому она была привязана, знает только собачий бог. Той ночью он был на нашей стороне.

Лесник пришел под утро, когда уже почти рассвело. Пришел и полез спать ко мне в палатку, справедливо рассудив, что, ежели перед входом стоит всего одна пара кроссовок, то я там один.
– Собака где? – сквозь сон спросил я.
– Привязана, – лапидарно ответил Рома и засопел в унисон со мной.

«Что он так ворочается? – подумалось мне в момент следующего пробуждения. – И откуда Лесник взял этот колючий свитер?..»
Через секунду я понял, что свитером там и не пахло. Воняло собакой, которая тихо отвязалась, мягко, никого не потревожив, проникла в палатку и залегла между нами шерстяной миной замедленного действия. Я нюхал этот утроенный утренней росой запах псины и с каждой секундой все больше убеждался, что именно так пахнет моя смерть.

Афя не спала. Она контролировала все мои движения. Стоило приподнять веки, и она отвечала тем же. Стоило опустить их, и собака тоже притворялась спящей.

Я лежал и соображал, что делать. Левый бок уже совсем затек, но поворачиваться – тем более, спиной к Афе – как-то не входило в мои планы.
– Ро-о-ома! – позвал я тихим шепотом.
– Р-р-р-р-р, – так же тихонько ответила Афя
– Рома! – сказал я погромче.
– Р-Р-Р-Р-Р-ГАВ! – рявкнула Афя, разбудив Лесника.

Кстати, есть у Ромки такая особенность, как бы глубоко он ни спал, просыпается резко, моментально переходя из лежачего положения в сидячее – как наполовину закрывшийся складной нож.

Когда он принял эту свою фирменную асану, я, честно говоря, чуть не обосрался. Собака дернулась, бегая глазами с него на меня, и, пока Лесник соображал, что к чему, могла запросто вцепиться мне в глотку.

Учитывая наши с ней отношения, такая перспектива выглядела вполне реальной – настолько, что Лесник вытолкал Афю из палатки буквально в хвост и в гриву. Потом вышел сам, вогнал поглубже кол и привязал к нему собаку. Та жалобно скулила, хотя утренняя прохлада уже прошла и ей явно не было холодно. Потом она улеглась на уже подсохшую куртку, глядя на нас через плечо. Так честно и обиженно, как умеют смотреть только собаки.

Только тогда я вдруг понял, что, карауля меня в палатке, Афя тоже боялась – хлопала глазами и замирала от страха, опасаясь, что я проснусь, пожалуюсь Леснику. А тот вытолкает ее пинками в мокрый от росы черничник.
И рычала она всего лишь от обиды.
Мудрая верная псина.